Биографии писателей » Биографии » Александр Блок

Блок, Александр Александрович

img
  • Дата рождения: 16 ноября (28 ноября) 1880
  • Место рождения: Санкт-Петербург
  • Направление: символизм
  • Жанр: Элегия поэма послание
  • Наиболее известные произведения

    Ночь, улица, фонарь...
    Незнакомка
    Кармен
    Двенадцать

     

Блок Александр Александрович (1880— 1921)

     Александр Александрович Блок родился в 1880 г. в Петербурге. По происхождению, воспитанию и семейным связям Блок принадлежал к высшим слоям дворянской научно-технической интеллигенции, гордившейся своими наследственными культурными традициями Среди пред­ков и родственников Блока известные ученые и профессио­нальные литераторы. Отец поэта (он его почти не знал: ро­дители Блока разошлись вскоре после рождения сына) был профессором-юристом и философом; дед. А. П. Бекетов, в семье которого Блок воспитывался, видным ученым-бо­таником и общественным деятелем, ректором Петербургского университета; мать, бабушка и тетка - писательницами и переводчицами. Женой Блока стала дочь великого русско­го ученого Менделеева Любовь Дмитриевна

      С самых ранних лет Блок жил в кругу литературных интересов. При этом важно отметить, что в семье Бекетовых господствовали «старинные понятия о литературных цен­ностях и идеалах» (Блок. Автобиография, 1915). Поэтому Блок был воспитан на глубоком уважении и   традициям и заветам классической русской литературы и долго не знал «ни строки так называемой новой поэзии. Это обстоятельство со всей наглядностью проявилось в самых ранних стихах Блока, которые в основном дублируют темы, мотивы, образы и язык любимых его поэтов Жуковского, Фета, Полонского.

     Быт семьи Бекетовых был крайне замкнут и медлителен. Блока ревниво оберегали от малейших соприкосновений внешним миром, с «грубой жизнью». Он рос сосредоточен­ным, углубленным в себя и, казалось, был равнодушен ко всему, что лежало за пределами малого мира. Учился он вяло, лениво, практически не имел друзей-гимназистов, трудно сходился с окружавшими его людьми, некоторым юноша Блок представлялся инфантильным, несколько заторможен­ным: его гений еще не был пробужден, он дремал.

     Так продолжалось до 1897 г., когда равновесие этой за­медленной и довольно сонной жизни семейного «принца» и баловня было вдруг резко и уже навсегда нарушено. Про­буждение душе поэта принесла, как часто случается, любовь, или Любовь — по имени невесты. Возникли первые «жиз­ненные опыты», первая страсть, первые приступы «отчаяния и иронии». Внешне Блок продолжал оставаться респекта­бельным молодым человеком, державшимся очень строго и не без щегольства. Окончив гимназию, поступил («довольно бессознательно») на юридический факультет Петербургско­го университета (окончил в 1906 г.), потом перешел на исто­рико-филологический, интересовался древней историей, фи­лософией и филологией, писал стихи, увлекся театром и даже мечтал о поступлении на сцену.

     Юношеская лирика Блока, полная таинственных намеков и иносказаний, говорила о глубоко интимных переживаниях «уединенной души», безучастной к тому, что окружает ее в действительности:

Душа молчит. В холодном небе

Все те же звезды ей горят.

Кругом о злате иль о хлебе

Народы шумные кричат...

Она молчит, — и внемлет крикам

И зрит далекие миры...

     Именно в это время (1899—1900 гг.) всем существом Блока овладевают острые романтические и мистические переживания. Его чувство к реальной возлюбленной — Л. Д. Менделеевой сливается воедино с безотчетным ощу­щением каких-то чудесных, тревожных и неизъяснимых на обычном языке «знамений» и «предвестий», которыми, по убеждению Блока, «был насыщен воздух последних лет старого и первых лет нового века».

     Летом 1901 г. это ощущение было «подкреплено» учением и стихами Владимира Соловьева — религиозно-мистическо­го философа и лирического поэта, пользовавшегося большим влиянием в кругах творческой интеллигенции. По собствен­ному признанию Блока, произведения  Вл. Соловьева произве­ли на него громадное, оглушительно-внезапное воздействие и навсегда остались для Блока «откровением». В стихах Соловьева молодой Блок нашел ответ на свои хаотические и смутные тревоги и прозрения:

 Но за туманами сладко

 Чуется близкий рассвет,

Мне мировая загадка

Этот безбрежный поэт.

     Тогда же Блок познакомился с новейшей русской поэзи­ей, и она, особенно стихи Брюсова, окрасилась для него «в тот же цвет» — цвет соловьевской мистики I «Дневник», 30 августа 1918).

     Центральный образ мистической философии и поэзии Соловьева — Мировая душа (некое одухотворенное начало Вселенной,«единая внутренняя природа мира») призван­ная спасти земной мир и духовно обновить, человечество, — особенно привлекал Блока. Он воспринял и оценил Вл Соловьева прежде всего как одержимого «страшной тревогой,

беспокойством... духовного носителя и провозвестника тех событий, которым надлежало развернуться и мире (А. Блок. «Владимир Соловьев и наши дни», 1920).

     Уже тогда, в ранней молодости, Блока волновал вопрос о соотношении частного и общего, личною и «мирового», навсегда оставшийся для него самым важным. Им изначально владело чувство причастности человека к «всемирной жиз­ни», ощущение слитности и нераздельности своей индиви­дуальной души со всеобщей и единой Мировой душой. «Я и мир», «Вселенная — моя отчизна» — таковы поэтические формулировки, в которые Блок пытается облечь владевшее им ощущение единства человека с миром. Он утверждал, что слышит, как рядом с ним «отбивается такт мировой жиз­ни». Утверждая свой идеал всеединства, гармонического со­гласия поэта с миром, Блок полон утешительных надежд-иллюзий на чудесное преображение жизни в будущем. «Все­ленский голос плачет о прошлом покое и о грядущем пере­вороте». В своей первой книге — «Стихах о Прекрасной Даме» (1904) — в личном переживании поэт выразил ощу­щение вечного всемирного бытия, способного открыть перед человеком путь из окружающего его мрака «глухой ночи» к «вселенскому свету» грядущего «ослепительного дня»:

Верю в Солнце Завета,

Вижу зори вдали.

Жду вселенского света

От весенней земли.

     Несмотря на то что «Стихи о Прекрасной Даме» — это, по определению самого Блока, «сны и туманы, с которыми борется душа, чтобы получить жизнь», молодой поэт был сразу же вознесен на самую вершину российского Парнаса. Некая удивительная, чудесная гармония, сокрытая в его сти­хах, свидетельствовала, что в мир вошел поэт, чья сила необычайна, предназначение высоко, прозрения сродни пророчествам.

     Сам же Блок еще в 1903 г. развивал целую концепцию художественного творчества как выражения жизненной силы. Он допускал, что «силы к жизни» у него, может быть, и не так много («это уже лежит в натуре»), но все же она есть и проявляется как раз в стихах. Художественное творчество может питаться и жить только этой силой. Оно не терпит безжизненных «умствований», сухих абстракций. «Поэт... как бы он ни глубоко погрузился в отвлеченность, остается в самой глубине поэтом, значит.— любовником и безумцем. Когда дело дойдет до самого важного, он откроет сердце, а не ум, и возьмет в руки меч, а не перо, и будет рваться к окну, разбросав все свитки стихов и дум, положит жизнь на лю­бовь, а не на идею. Корень творчества лежит в той, которая вдохновляет, и она вдохновляет уже на все, даже на теорию...»

     По мере того как «душа уж как-то не требует прежних громоздких и отвлеченных обобщений», возникает своеоб­разная «реакция» на «богословие» и «вздыхающую уста­лость» в поэзии, и тогда Блоку начинает казаться «возмож­ным такое возрождение стиха, что все старые жанры — от народного до придворного, от фабричной песни до сере­нады — воскреснут» (Письмо С. М. Соловьеву. 20 декабря 1903 г.) Данный поворот в творчестве Блока осуществился в стихах, составивших цикл под знаменательным названием «Распутье». Здесь звучат совсем иные, новые и неожидан­ные для певца «Вечной женственности» ноты — «жестокой арлекинады», демонологии, возникают темы «дисгармонии», утраты прежней веры, вызывающей к жизни «косматых, кри­вых и рогатых чудовищ». Все это представляло разитель­ный контраст с молитвенным тоном и розово-лазурным колоритом «Стихов о Прекрасной Даме».

     И, наконец, в творчестве Блока возникает и вскоре вы­двигается на первый план тема города со всеми его соци­альными и бытовыми контрастами. В этих ранних «город­ских» стихах город предстает как некая фантасмагория, как призрачный мир, населенный таинственными «черными че­ловечками» и «красными карликами».

     К тому времени Блок стал уже профессиональным ли­тератором. После его литературного дебюта в 1903 г. уста­навливаются его личные связи с представителями декадентско-символического литературного лагеря как в Петербур­ге (с Д. Мережковским и 3. Гиппиус), так и в Москве ( с В. Брюсовым и особенно — с кружком молодых поэтов-соловьевцев во главе с Андреем Белым). У Блока появи­лись пылкие поклонники среди литературной молодежи. Журнально-газетная критика отнеслась к его книгам как к типическому явлению «новомодной» декадентской поэзии. Между тем сам поэт уже покидал круг тех интересов, на­строений и тем, которые были отражены в его первой книге.

     Позже, в 1908 г., Блок признавал: «Словами «декадент­ство», «символизм» и т. д. было принято (а пожалуй, приня­то и до сих пор) соединять людей, крайне различных между собою... Самое время показало с достаточной очевидностью, что многие школьные и направленские цепи, казавшиеся ночью верными и крепкими, оказались при свете утра только тоненькими цепочками, на которых можно и следует дер­жать щенков, но смешно держать взрослого пса». Эти слова — свидетельство того, что сам Блок давно перерос рамки той или иной поэтической школы.

     Никто из поэтов начала XX века — ни Брюсов, ни Белый, ни Анненский, ни Бальмонт — не сделал для русской поэзии того, что сделал Блок. Их поиски и открытия имели большую самостоятельную ценность, каждый из них по-своему понимал и воспринимал сложность переживаемой эпохи, но только Блоку суждено было создать новый тип лирической поэзии, введя в поэзию героя, связанного с временем, понятым истори­чески. В 1914 г. Блок сказал о своем поколении: «...кровавый отсвет в лицах есть». Он хорошо понимал, что людям его вре­мени, как и ему самому, выпало на долю быть свидетелями важнейших событий, которым суждено повлиять на ход ми­ровой истории. Недаром он так любил цитировать Тютчева: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!...». Для Тютчева эта фраза была скорее гениальным прозрением и об­ращена больше к будущему, чем к настоящему. Для Блока она стала частью его художественной концепции. Главное, что ха­рактеризует Блока как лирического поэта, — это сознание своей личной причастности к истории, понятой как процесс, как бесконечное видоизменение не только форм быта и бы­тия, но и форм сознания. Блок формулирует задачу поэта: «провидеть новый свет», т. е. войти в соприкосновение с про­цессами мирового обновления.

     Глубина исходной позиции позволила Блоку совершить эволюцию, в процессе которой он — по значительности и размаху поэтических открытий — намного превзошел со­временных ему поэтов, на чей опыт он опирался и чьими достижениями широко пользовался. Он за временным су­мел увидеть «вневременное», за границами мира, в которых жил, — безграничное, за обыденным течением жизни — тра­гедию человека, ощутившего себя во власти «злых законов времени». Все увиденное он и сделал содержанием лиричес­кого творчества.

     История не воспринималась им как нечто лежащее за пределами его сознания, вне его и над ним. Она (история) была в нем самом, была им самим, он это понимал и прини­мал как неизбежную данность свыше. Так оформлялась в его сознании концепция рокового характера исторического про­цесса и как следствие — уже в художественном воплоще­нии — концепция человека, целиком захваченного водово­ротом мировой жизни. (В какой-то мере взгляд на историю как на проявление роковых по отношению к отдельному человеку стихийных сил разделяли все крупные представи­тели символизма. Но только Блок придал ему столь глубо­кую художественную выразительность.)

     Постепенно в сознании Блока складывается мысль о том, что исторический процесс есть проявление деятельности стихийных разрушительных сил и противостоять им чело­век не может: либо он становится частицей стихии и дей­ствует заодно с ней, либо гибнет.

     Блок принимает (и даже славит) мир таким, каким он ему открылся, принимает и оправдывает его трагизм и его гибельность:

И смотрю и вражду измеряю, 

Ненавидя, кляня и любя:

За мученья, за гибель — я знаю —

Все равно: принимаю тебя!

     Ни один русский поэт не знал такой Музы, которая была у Блока и которой он посвятил редкое по силе стихотворение:

Есть в напевах твоих сокровенных

Роковая о гибели весть.

Есть проклятье заветов священных,

Поругание счастия есть.

……………………………………………….

Зла, добра ли? — Ты вся — не отсюда.

Мудрено про тебя говорят:

Для иных ты — и Муза, и чудо.

Для меня ты мученье и ад.

     «Ты вся — не отсюда» — вот главное в Музе Блока. Она не зла, не добра, она просто «не отсюда». Она увела поэта от земных зависимостей и привела в соприкосновение с миром и мирозданием: она «подарила» ему не только «луг с цвета­ми», но и «твердь со звездами» — два полюса, две бездны, решить проблему соотношения которых в душе современно­го человека Блок пытался в течение всей жизни.

     В 1910 г. Блок писал: «Безумная русская литература — когда же наконец станет тем, чем только и может быть лите­ратура — служением? Пока нет у литератора элементарных представлений о действительном значении ценностей — мира и человека, — до тех пор, кажется, никакие свободы нам не ко двору...»

     Лирика Блока — это напряженный диалог, который ведет художник с миром и во время которого он мучительно хо­чет получить ответ на единственный важный для него вопрос: что же ждет человека, его современника? Стихи его до краев наполнены вопросительными интонациями: «Ис­пепеляющие годы! Безумья ль в вас, надежды ль весть?» Подобно своим гениальным предшественникам — Пушкину и Гоголю, он вопрошает о судьбе России:

Какие ж сны тебе, Россия,

Какие бури суждены?

     Диалогическая конструкция лирики выявляла оригиналь­ную творческую позицию Блока. Вслушиваясь в многоголо­сие мира, задавая вопросы, он пытается понять его судьбу и судьбу человека, брошенного «в мрак ночной, беззвездный». В январе 1918 г., в момент напряженной работы над «Две­надцатью», Блок, «лежа в темноте с открытыми глазами, слы­шал гул, гул: думал, что началось землетрясение». И через несколько дней снова: «Страшный шум, возрастающий во мне и вокруг. Этот шум слышал Гоголь...» (А. Блок. Запис­ные книжки). Реакция поразительна: тот же вопрос «Что впереди?» — в первой главке поэмы, «Эй откликнись, кто идет?» — в двенадцатой, и там же опять:

—  Кто там машет красным флагом?

—  Кто там ходит беглым шагом,

Хоронясь за все дома?

     Звуки выстрелов, вопросы, выкрики, частушки, революци­онные призывы, угрозы — все многоголосье улицы Блок вос­производит в «Двенадцати» с такой тщательностью и совер­шенством потому, что привык воспринимать мир в звучании.

     В докладе «О назначении поэта» (1921) Блок назвал поэта «сыном гармонии», подразумевая под гармонией «согласие мировых сил, порядок мировой жизни». Его зада­ча состоит в «испытании сердец гармонией». Он должен при­общиться сам и приобщить людей к «мировой жизни». Блок пишет: «Порядок мира тревожен, он — родное дитя беспо­рядка и может не совпадать с нашими мыслями о том, что хорошо и что плохо. Мы знаем одно: что порода, идущая на смену другой, нова; та, которую он сменяет, стара; мы наблюдаем в мире вечные перемены; мы сами принимаем участие в сменах пород; участие наше в большей части бездеятельно: вырождаемся, стареем, умираем; изредка оно деятельно: мы занимаем какое-то место в мировой культуре и сами способствуем образованию новых пород».

     Блок подчиняется исторической необходимости. Высшим проявлением этого подчинения было принятие мира с его тревожным порядком, катастрофами и неустроенностью. Но в будущем Блок желает видеть гармонического человека, «человека-артиста»: « ...он, и только он, будет способен жадно жить и действовать в открывшейся эпохе вихрей и бурь, в которую неудержимо устремилось человечество».

     Поздняя лирика Блока и явилась воплощением этого сложного комплекса мыслей и чувств, особенно сильно вла­девших им в зрелый период творчества. Герой Блока всегда лицом к лицу с историей, он чувствует ее дыхание, ощущает ее движение и сам движется вместе с нею:

Миры летят. Года летят. Пустая 

Вселенная глядит в нас мраком глаз.

А ты, душа, усталая, глухая,

О счастии твердишь, — который раз?

Когда ж конец? Назойливому звуку

Не станет сил без отдыха внимать...

Как страшно все! Как дико! — Дай мне руку,

Товарищ, друг!  Забудемся опять.

     И вместе с тем это стихотворение можно отнести к жанру интимной лирики, потому что в нем переданы сокровенные переживания человека, мир его души, личное ощущение бытия.

     Будучи натурой тревожной и мятежной, Блок ценил в людях те же качества, считая их неотъемлемым признаком своего времени. Даже любовная страсть была для Блока мятежом, потому что она высвобождала дремлющие в его душе силы, пробуждала от повседневных привязанностей, от угнетающего однообразия среды.

     Блок выводил любовную страсть за ее фактические пре­делы, приводя в соприкосновение и в соответствие со сти­хийностью самого мирозданья. В этом он опирается на Тют­чева, приводя в соответствие намеченные в поэзии Тют­чева, но существующие раздельно две бездны, две стихии — чело­веческую и мировую.

     Начало нового периода в развитии блоковской любовной лирики и русской любовной лирики в целом обозначил цикл «Снежная маска» (1907). Снежная метель и холодное звездное небо, под которым разыгрывается любовная страсть, служат здесь не только обрамлением сюжета. Природа (кос­мос) — единомышленник и соучастник сжигающего себя на «снежном костре» любовника. Происходящее в его душе находит полное соответствие в «действиях» стихийных природных сил.

     Мотивы, затронутые в «Снежной маске», развивались и в дальнейшем. В октябре 1907 г. в небольшом цикле «Осен­няя любовь» сливаются воедино все основные компоненты блоковской любовной лирики:

Под  ветром холодные плечи 

Твои обнимать так отрадно:

Ты думаешь — нежная ласка,

Я знаю — восторг мятежа!

И теплятся очи, как свечи

Ночные, и слушаю жадно —

Шевелится страшная сказка,

И звездная дышит межа...

     Близость любимой женщины, восторг мятежа и дыхание звездного неба — все это нерасторжимо объединилось в один ряд внутренне близких и вытекающих последовательно одно из другого ощущений страсти, свободы и человеческого счастья. Подобной интерпретации любовного чувства русская ли­рика до Блока не знала.

     Окончательное развитие линия любовной лирики Бло­ка получает в цикле «Кармен» (1914). Безудержность же­ланий, протест против привычных условий увидел Блок в образе Кармен, созданном Л. А. Дельмас, и эти качества по­родили в его душе отклик невиданной силы. Сила выра­женного в стихах чувства и поэтическое совершенство это­го цикла позволяют ему по праву претендовать на одно из первых мест среди любовных лирических циклов не толь­ко русской, но и мировой поэзии. Блок по-своему переос­мысляет тему, разработанную Бизе, приведя ее в соответствие со своим личным переживанием любовной страсти как чув­ства величайшего духовного напряжения и освобождения. Он создал удивительный сплав интимных признаний и бур­ной страсти, лирических излияний и мятежного духа, впер­вые осуществил слияние «земного» и «небесного», сплавил воедино тютчевские «здесь» и «там»:

Здесь — страшная печать отверженности женской 

За прелесть дивную — постичь ее нет сил.

Там — дикий сплав миров, где часть души вселенской

Рыдает, исходя гармонией светил.

     Стихийное нарушение порядка жизни было для Блока тем пунктом, где сходились линии лирики интимной и ли­рики гражданской. Поэтому он и поставил «Двенадцать» в один ряд не только со «Снежной маской», но и с «Кармен».

     В 1904 — 1908 гг. состоялась встреча Блока со «страшным миром», который становится в представлении поэта не толь­ко средоточием невыносимых условий жизни, но и заключи­тельным звеном большого исторического периода. «Люди дьявольски беспощадно спали, как многие спят и сегодня; а новый мир, несмотря на все, неудержимо плыл на нас, пре­вращая годы, пережитые и переживаемые нами, в столетие».

     «Страшный» старый мир пришел в движение, нарушил­ся мертвящий душу застой, все смешалось, наступила новая эпоха в истории человечества, эпоха «вихрей и бурь»: «Ветер, ветер — на всем божьем свете!» — вот что утверж­дает поэмой «Двенадцать» Блок.

     Гораздо ранее, за десять лет до «Двенадцати», мятущейся и стихийной открылась ему народная Россия. Тема России становится центральной темой всего зрелого творчества Блока. В письме К. С. Станиславскому (1908) он говорил: «Ведь тема моя, я знаю это твердо, без всяких сомнений, — живая, реальная тема; она не только больше меня, она больше всех нас; и она всеобщая наша тема. Все мы, живые, так или ина­че, к ней же придем. Мы не пойдем — она сама пойдет на нас, уже пошла. Откроем сердце — исполнит его восторгом, но­выми надеждами, новыми силами...

     Не откроем сердца — погибнем... Полуторастамиллионная сила пойдет на нас, сколько бы штыков мы ни выставили, какой бы «Великой России» (по Струве) ни воздвигли. Свято нас растопчет; будь наша культура — семи пядей во лбу, не останется от нее камня на камне».

     Тема России возникает в лирике Блока в те же годы, что и тема страшного мира, и как антитеза ей. Цикл «На поле Куликовом» (1908) — лучшее, что посвятила России поэзия рубежа веков. Народная стихия, явленная в стихах, и манит Блока своей стремительностью, и одновременно страшит возможностью катастроф:

И вечный бой! Покой нам только снится

                               Сквозь кровь и пыль...

Летит, летит степная кобылица

                               И мнет ковыль...

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

                               Плачь, сердце, плачь...

Покоя нет! Степная кобылица

                               Несется вскачь!

     И он ощутил себя во власти России, частицей ее, ее сы­ном, ее мужем, причастился ее судьбе, слился с ней в стреми­тельном беге в будущее. «Не может сердце жить покоем», — сказал он о себе. В сердце Блока вновь и вновь оживает одно и то же предчувствие стихийного взрыва: «Кровь и огонь могут заговорить, когда их никто не ждет. Есть Россия, которая, вырвавшись из одной революции, жадно смотрит в глаза другой, может быть, более страшной».

     Здесь важна не историческая аналогия — очень личная, хотя и распространенная в среде символистов: схватка рус­ских с татарами как прообраз будущей схватки народа и интеллигенции, «монголов» и «Европы». Вплоть до «Ски­фов» (1918) Блок остался верен этой аналогии, заимство­ванной им у Вл. Соловьева, но конкретизированной приме­нительно к новой эпохе. Более существенно то, какой он уви­дел народную Россию и какую глубокую личную зависимость от нее ощутил. И ощутил так сильно, что уже никогда с этим ощущением не расставался.

     Поэтому закономерно, что развитие этой темы в поэме «Двенадцать» превращает ее в произведение эпического жан­ра. Это эпос новейшего времени со всеми его особенностями, из которых главной является изображение массы, действую­щей в соответствии со своими стихийными инстинктами.

     Но принимая и оправдывая стихию как факт истории и возмездия, Блок уже отталкивается от нее, ибо хочет обрес­ти в ней и в действиях ее носителей больше, чем только раз­рушение. Он хочет найти в ней опору своим надеждам. В процессе революционного переустройства должна быть со­здана новая человеческая «порода».

     Блок ставит в поэме глобальные вопросы. Они вынаши­вались им в течение всей жизни и наконец всплыли на поверхность, благодаря чему его художественная позиция оказалась сложнее позиции гражданской. Он пытается ре­шить проблему разрушения и созидания, революции и культуры. В декабре 1918 г. Блок написал письмо Маяковскому по поводу стихотворения последнего «Радоваться рано», в котором осудил Маяковского, но с высшей точки зрения. Он увидел в призывах Маяковского повторение того, что, по его мнению, неоднократно имело место в истории: «...разруше­ние так же старо, как строительство, и так же традиционно, как оно. Разрушая постылое, мы так же скучаем и зеваем, как тогда, когда смотрели на его постройку... Одни будут строить, другие разрушать... но все будут рабами, пока не явится третье, равно не похожее на строительство и на разрушение». Так появился в поэме «Двенадцать» мотив «скуки скучной, смертной».

     И Блок по-своему попытался решить задачу, поставлен­ную перед русской культурой, отыскать в революции тре­тью силу, «равно» непохожую на «строительство и разру­шение». В смысле решения чисто художественных задач «Двенадцати» — поэмы малой формы, но большой лиричес­кой страсти — это значило дать некий символ, который и смог бы стать концентрацией представлений поэта о целях революции.

     Таким символом и стал Христос. Христос оказывается заключительным звеном в развитии сюжета, последним на высшим планом поэмы. И возникает он тогда, когда герои остаются «без имени святого». По мысли Блока, человек должен был переродиться в огне и крови революции, долж­на была возникнуть новая «человеческая порода». Симво­лом этого перерождения и преображения, достижения в бу­дущем высокой духовной гармонии и стал образ Христа. Блок нашел в истории человечества самые значительные аналогии. Касаясь времени падения Римской империи, он писал: «Конечно, мир, как и у нас в Европе, был расколот прежде всего пополам; старая половина таяла, умирала и погружалась в тень, новая вступала в историю с варварской дикостью, с гениальной яростью. Но сквозь величественные и сухие звуки римских труб, сквозь свирепое и нестройное бряцание германского оружия уже все явственнее был слы­шен какой-то третий звук, не похожий ни на те, ни на дру­гие... Я говорю, конечно, о третьей силе, которая тогда всту­пила в мир и... стала равнодействующей между двумя мира­ми, не подозревавшими о ее живучести. В те времена эта сила называлась христианством». Блок не знает, в каком обличье эта «третья сила» выступит сейчас, но в ее суще­ствовании он убежден.

     Блок хочет, чтобы и на убитую Катьку «дохнуло... Хри­стом». Она, блудница и жертва одновременно, должна при­общиться к мировой жизни. Христос поднимает героев по­эмы над «землей». Он — «сверхзадача» революции. Он где-то вдали («за вьюгой невидим»), он неподвластен земным воздействиям («от пули невредим»), он не лицо, не чело­век — «женственный призрак», как говорил сам Блок, или, по его же словам, — «белое пятно впереди, белое, как снег» (то же, что и «белый венчик из роз» — символика белого цвета: очищение).

     Поэма написана языком символов. Они глубоки и мно­гозначны, но они непереводимы на язык логики. Мы можем только приблизиться к их пониманию, но установить их зна­чение с абсолютной достоверностью нам не суждено.

     По своей внутренней последовательности и завершенно­сти творческая эволюция Блока имеет классический харак­тер. Она является образцом движения по восходящей линии при твердом сохранении единства лирического мироощу­щения. Оно-то и обусловило прочное и органическое един­ство его романтической трилогии, названной им «трилогией вочеловечения». Под знаком «вочеловечения» Блок создал свой «лирический роман»: от представлений о времени к самому себе.

     Блок придал законченность поэтическим исканиям цело­го исторического периода. Благодаря Блоку наполнился поэтическим содержанием продолжительный отрезок време­ни — от 90-х гг. XIX века до 10-х гг. XX века. В своем твор­ческом развитии, стремительном и насыщенном, Блок вышел далеко за пределы раннесимволистского канона, что объектив­но обозначало распад всего течения в целом. Блоку суждено было свести поэзию символизма с жизнью. Причем жизнь следует понимать здесь широко — и как обыденность, и как историю. С наибольшей рельефностью и глубиной Блок вы­разил особенности этого течения в его поэтическом прелом­лении — расцвет в начале 1900-х годов и кризис его поэти­ки и эстетики, совпавший с годами реакции. Блок никогда не был ортодоксальным сторонником эстетического индивиду­ализма, но именно в его лирике, в его исканиях поэзия русского символизма обрела свои самые значительные достижения и исчерпала себя одновременно.

     После смерти Александра Блока в августе 1921 г. Марина Цветаева писала Анне Ахматовой: «Удивительно не то, что он умер, а то, что он жил. Мало земных примет, мало платья. Он как-то сразу стал ликом, заживо-посмертным (в нашей любви). Ничего не оборвалось — отделилось. Весь он такое явное торжество духа, такое воочию — дух, что удивительно, как жизнь — вообще — допустила. Смерть Блока я чувствую как вознесение».


Теги: биография, Блок

Обсуждение статьи / Ваша оценка:
Фотографии писателя (Развернуть)

Александр Блок